Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.
Три обращения атеиста к Богу

Самые читаемые советы

Первая помощь при высоком давлении. Что делатьПервая помощь при высоком давлении. Что делатьПервая помощь при высоком давлении. Что делать

Три обращения атеиста к Богу

Опубликовано 17.11.2017

Три обращения атеиста к БогуТри обращения атеиста к БогуЗа время моей жизни обстоятельства трижды складывалась так, что от отчаяния я молил Бога помочь мне, и все три раза эта помощь была оказана.
Первый случай произошел в 1959 году, когда я был курсантом военного училища первоначального обучения летчиков. Тогда и была та неприятность, о которой я хочу рассказать.
Летом полеты у нас начинались рано. В 3 часа 30 минут, как обычно, прозвучала команда «Подъем!». Уже через 45 секунд курсанты были в строю, а дальше как всегда: зарядка, туалет, завтрак - и на аэродром

Даются предполетные указания, и вот курсанты, участвующие в первом вылете, готовятся к старту. Летали мы тогда на поршневых учебно-тренировочных самолетах «Як-18а». Мне предстоял самостоятельный тренировочный полет в зону для отработки сложного пилотажа.
После взлета настроение у меня было прекрасное: безоблачное небо, яркое солнце, зеленая земля внизу, ровно работал мотор, солнечные блики подрагивали на стеклах приборов. Вот только в животе чувствовалось некое неудобство, но вначале я не обращал на это внимания. Доложив руководителю полетов о прибытии в зону, я приступил к выполнению задания. Сначала я аккуратно выполнял предписанные мне фигуры, фиксируя самолет после каждой из них в горизонтальном полете на положенной скорости, и только после этого начинал выполнять следующую. Но вскоре почувствовал, что дискомфорт в животе усилился и стал изрядно меня беспокоить. Я понял, что нужно поторопиться. Стал выполнять фигуры пилотажа слитно, только лишь прибирая сектор газа в нужных точках фигур. Самочувствие ухудшалось с каждой минутой, но я на последних остатках терпения решил все-таки закончить задание. Газ был дан до упора, мотор ревел, одна фигура переходила в другую, самолет вертелся как бешеный. Еще фактически не закончив задания, я уже доложил об освобождении зоны и, получив от руководителя полетов разрешение на вход к третьему развороту, по пути выполнил оставшиеся две «бочки». В те минуты я даже не думал, что инструктор может следить за мной с аэродрома и за нарушение задания накажет.
Справа и ниже себя я увидел «Як», который несся туда же, куда и я, на максимальной скорости. Это можно было определить по чуть задранному хвосту. «Ему что, тоже приспичило?» — подумал я и немного отжал ручку от себя, чтобы использовать преимущество в высоте для увеличения скорости. Но, на мое счастье, вмешался руководитель полетов и придержал моего соперника. Я выпустил шасси и выполнил третий разворот. Вся моя воля была направлена на то, чтобы выдержать приступы боли в животе и сдержать неприятные позывы. В то же время нужно было нормально зайти на посадку и посадить самолет. Вот уже последний четвертый разворот, закрылки выпущены полностью, началось предпосадочное снижение и расчет. Но, Боже, что творится у меня в животе, кажется, я не выдержу.
И вот тут-то мне пришла вдруг в голову мысль — попросить помощи у Бога. Хотя в то время все мы были комсомольцами и атеистами, я со школьной скамьи интересовался необычными явлениями и однажды понял, что есть какая-то сила, которая иногда вмешивается в нашу жизнь. Может, это и есть Бог? И вот я, забыв всю атеистическую пропаганду, стал мысленно просить: «Господи, если Ты есть, помоги мне, не дай опозориться, дай мне силы все выдержать и благополучно закончить полет. Прошу Тебя, Господи, если Ты есть...» Просил Бога именно с этой оговоркой: «Если Ты есть». Сомнение еще было в моей душе.
Будто сквозь вату по рации услышал подсказку руководителя полетов: «Снижайся, не гони скорость!» Но мне уже было наплевать на чистоту полета, лишь бы побыстрее приземлиться. Вот и посадочное «Т». Колеса плавно коснулись земли в полосе точного приземления. «Молодец!» — услышал я в наушниках, но никакой радости от похвалы у меня не было, не до этого. Мелькнуло даже что-то вроде досады — в нормальном-то состоянии редко услышишь это слово от руководителя, а тут вот надо же! Наконец я срулил с посадочной полосы и понесся к «квадрату», где располагался личный состав. Моя скорость на рулении явно превышала допустимую, но руководитель молчал. После выключения двигателя быстро отстегнулся и вылез из кабины. Инструктор был здесь, но я, вместо обычного рапорта о выполнении задания и получения замечаний, по-граждански попросил: «Товарищ старший лейтенант, я потом, ладно?» — «Ладно, ладно», — миролюбиво согласился инструктор и как-то грустно и жалобно посмотрел мне вслед.
Как мне удалось с ужимками и с короткими перебежками добраться до леса — не помню. Четкое осознание окружающего появилось после. Я вдруг услышал голоса птиц, рокот моторов на аэродроме и знакомый бас курсанта Сафонова, оказавшегося невдалеке от меня вместе с полковым доктором. Только тут я узнал, что беда постигла всех курсантов. Особенно тяжело пришлось тем из них, кого она застигла в воздухе.
Из леса мы с Сафоновым вышли строем под руководством доктора, и тут нам предстала такая картина: от «квадрата» к лесу рывками и перебежками двигались бледные с вытаращенными глазами и мученическим выражением лица фигуры, а из леса выходили уже улыбающиеся, розовощекие курсанты строем по 2—3 человека, как и положено было передвигаться по аэродрому. Оказалось, что в столовой нам дали недоброкачественную пищу, за что вскоре последовали крутые меры к поварам. Ну а для меня в тот раз в отличие от многих других все закончилось благополучно, и я даже не вспоминал о своей мольбе в воздухе.
Второй случай произошел, когда я был зрелым первоклассным летчиком и летал на сверхзвуковом истребителе. В одну из летных смен мне предстояло выполнить два полета на средней высоте, а третий — на «потолке», то есть в стратосфере. Медконтроль я прошел без замечаний: пульс, давление крови, температура тела были в норме, носовое дыхание свободное. На третий вылет я облачился в высотный костюм, надел гермошлем и направился к самолету.
Вскоре мне дали взлет, и я стал набирать высоту до 11 тысяч метров, затем включил форсаж, разогнал самолет до сверхзвука и снова перевел его в набор высоты. После выполнения задания «на потолке» выключил форсаж и стал снижаться. С командного пункта дали курс на аэродром и перевели на связь с руководителем полетов. Высота была уже менее 15 тысяч метров, когда я почувствовал: заложило уши. Это меня поначалу не обеспокоило — перепады давления я переносил легко и продолжал снижаться. Мне дали курс в расчетную точку для захода на посадку.
Снижение продолжалось. Барабанные перепонки сдавило уже довольно чувствительно. Я сделал зевательное движение нижней челюстью, как и всегда, когда нужно было выровнять давление в ушах. Но в этот раз прием не помог, и уши продолжало давить все сильнее. Такого у меня еще не было. Я посмотрел на высоту, было уже менее 10 тысяч метров. Тогда я решил снять щиток гермошлема и рукой, просунутой внутрь под подшлемник, дотянуться до мочки уха. Это мне удалось, и я стал ее оттягивать вниз, делая одновременно различные движения нижней челюстью. Ничто не помогало. Снижение продолжалось, в ушах появилась боль. Я зажимал нос и делал резкий выдох, беспрерывно двигал челюстью, сглатывал слюну, кричал, но все было напрасно. Есть только один вариант — перейти в набор высоты. Но топлива мало, нужно садиться.
Чем ближе была земля, тем сильнее становилась боль. Я уже терпел, кажется, из последних сил. Мелькнула даже дурацкая мысль — катапультироваться, но я понимал: на парашюте движешься только вниз, а на самолете можно подняться, и тогда боль ослабнет. Посмотрел на остаток топлива. Рисковать опасно, вдруг возникнут непредвиденные обстоятельства. Нет, надо садиться. Осталось уже немного до горизонтальной площадки перед окончательным снижением на полосу. Ну, еще немного... Боль уже невыносимая. Как же я буду снижаться на полосу?
И тут мне в голову второй раз в жизни пришла мысль обратиться к Богу. Снова, как и тогда, я мысленно попросил Его помочь мне, дать силы и терпения выдержать боль, просил в то же время сохранить мне здоровье, позволявшее мне летать. Я понимал, что перепонки могут лопнуть при последнем снижении. При этом возможна кратковременная потеря сознания, а что это значит перед самой землей — говорить не приходится. И я просил Бога, правда, опять с оговоркой — если Ты есть — о благополучной посадке.
И вот звенит маркер дальней приводной радиостанции, моргает сигнальная лампочка. Ну! С Богом. И я решительно опускаю нос самолета к земле. Боль с новой силой навалилась на мои перепонки. Выдержат или не выдержат? Кажется, сейчас лопнут. Бетонка уже рядом. Ну, держись, еще чуть-чуть. Толчок, и самолет на земле. Все, хуже не будет.
Вот и конец полосы. Сруливаю на рулежную дорожку, и вдруг в ушах легкое потрескивание. Боль мгновенно проходит. Я стал слышать шум двигателя. Ну, надо же! Все сразу прошло как кошмарный сон. Только при клацании зубами звук в голове раздается, как в пустом железном котле.
После заруливания иду к доктору. Он долго рассматривает мои перепонки, качает головой и с удивлением спрашивает: «Как же они у тебя не лопнули? Они очень сильно растянуты, обмякли и налиты кровью, но целы». От полетов меня, конечно, отстранили, и я целый месяц капал в уши какое-то лекарство. Оказывается, у меня был евстахеит, то есть воспаление трубки, соединяющей носоглотку с внутренним ухом. Эта болезнь ничем себя не проявляет и может появиться в любой момент. Мне сразу вспомнилось, как в курсантские годы мы проверяли герметичность кабин самолетов Миг-17. Курсант садился в кабину, закрывался и герметизировался поворотом крана. Затем техник или механик подсоединял снаружи к разъему шланг со сжатым воздухом и накачивал кабину до перепада давления, насколько мне помнится, в 0,3 атмосферы. Затем нужно было засечь время, за которое давление в кабине падало до определенной величины. Многие кабины были очень герметичны, давление сохранялось почти полностью, и мне нравилось стравливать его, резко поставив кран сразу на полную разгерметизацию. При этом раздавался короткий разноголосый звук, переходящий с высоких частот на низкие, в кабине мгновенно конденсировался туман, а выравнивание давления в ушах воспринималось, буквально, как сквозняк в голове. Многие старые техники, глядя на мои выходки, качали головами и предупреждали о плохих последствиях. Но я был молод, неопытен, и потому — самоуверен. «Насморка ведь нет, а значит, при умении это ничем не грозит», — думал я. И вот только теперь я понимаю: если бы тогда случился евстахеит, то мои барабанные перепонки вылетели бы в одно мгновение. Но Бог тогда миловал. Миловал он и в этот раз.
Третий случай произошел, когда я был на пенсии, но работал в системе Аэрофлота. Сын служил в 300 км от дома и был тоже летчиком. Мыс женой частенько ездили к нему на своей машине. Каждый раз перед поездкой жена, усаживаясь в машину, говорила: «Ну, с Богом». Однажды я почему-то раздраженно сказал: «При чем тут Бог? Все от меня зависит». И поплатился за это. Четыре раза в пути мне пришлось монтировать колеса. Никогда такого не было. Но главное произошло однажды зимой.
Как обычно, поехали к сыну. Мороз был 23°. В гарнизоне машину поставили под окнами гостиницы. Ночь. Мороз дошел до 30°. Утром попытался завести мотор, но после двух попыток аккумулятор сдох. К обеду сын прислал грузовик, чтобы завести меня с буксира, но мои колеса проскальзывали на снегу, и тогда меня потянули на аэродром, где были очищенные от снега рулежные дорожки. После безуспешных попыток завести машину шофер тягача уехал на обед. Я занес аккумулятор в дежурный домик. После обеда искали другую машину для буксировки. Пока нашли, пока безрезультатно таскали мою машину по аэродрому, солнце зашло за горизонт. С -26° днем мороз к ночи начал снова усиливаться.
Обстановка складывалась тревожная. Завтра воскресенье, а в понедельник нам с женой нужно быть на работе. Договорился с начальником гаража, чтобы поставить машину в бокс. Там хоть и не плюсовая температура, но все-таки. В боксе подошли автомобилисты, стали советовать, как обычно в таких случаях. Поставили на мою машину хороший аккумулятор с грузовика и попытались снова запустить двигатель. Но даже с этим аккумулятором стартер коротко вжикнул и замолк. Решили провернуть коленвал заводной ручкой. И тут оказалось, что даже сильные мужики могли с трудом повернуть рукоятку всего на несколько градусов. Склонились к тому, что коленвал заклинило. Нужна разборка двигателя. Посоветовали погреть на всякий случай поддон картера паяльной лампой. Но и этот вариант не принес успеха. Начальник гаража разрешил оставить машину только до утра, а аккумулятор распорядился поставить на ночь на зарядку.
На другой день мне предстояли большие хлопоты. Нужно было найти шофера, который отбуксировал бы меня до станции автотехобслуживания, а это больше 100 км. Нужно было найти на время подходящее теплое обмундирование и обувь. Ведь мне предстояло около двух часов провести в заиндевевшей кабине с открытым стеклом при морозе примерно 25°. Нужны были деньги на ремонт, нужно было отпроситься с работы. Удрученный навалившимся несчастьем, промерзший и голодный, я заявился в гостиницу. Видя, как меня трясет и в каком я подавленном состоянии, жена впервые предложила мне выпить водки и лечь спать. Утро вечера мудренее. После выпитой водки мне стало тепло, дрожь прошла. Я лег в постель. Погасили свет. Моя голова была забита тяжелыми мыслями. И вдруг мне снова пришла мысль о Боге. Я закрылся одеялом с головой, с полной верой в Бога попросил Его о помощи, истово перекрестился и тут же заснул.
Утром в отвратительном настроении поплелся в гараж. Снова пытались провернуть коленвал заводной ручкой, но за ночь в моторе ничего не изменилось. Поставили мой заряженный аккумулятор. Подошел начальник гаража: «Заводи!» Я, конечно, стал возражать: во-первых, это бесполезно, а во-вторых, аккумулятор нужно поберечь для буксировки. Но начальник настаивал. Чтобы отделаться от него, я решил сделать одну попытку. Повернул ключ зажигания на запуск... Двигатель завелся буквально с пол-оборота, как будто сейчас лето и он уже прогрет. Мотор работал ровно и устойчиво. Стоявшие вокруг молча смотрели на машину, не зная, что сказать; и только начальник гаража невозмутимо сказал: «Ну вот, а ты говорил».